Такое же отсутствие обдуманности было проявлено, когда нам фактически объявили точное время, когда начнут действовать советские войска. В два часа утра 17 сентября граф Шуленбург, генерал Кестринг и я были вызваны к Сталину, у которого уже были Молотов и Ворошилов. «<В 6.00 утра, то есть через четыре часа, – объявил Сталин, – Красная армия войдет в Польшу по всей границе, а Красный воздушный флот начнет бомбардировку районов к востоку от Львова». Он попросил нас немедленно уведомить германские вооруженные силы, чтобы можно было избежать инцидентов. Генерал Кестринг пришел в возбуждение от столь короткого запаса времени и почти в отчаянии уверял, что для того, чтобы оповестить войска на позициях, времени недостаточно и столкновения между германскими и советскими войсками неизбежны. Однако все эти возражения были отклонены Ворошиловым, который заявил с несомненным восхищением перед германскими военными достижениями, что организаторский гений германской армии наверняка найдет время, даже при столь малом резерве, чтобы передать это сообщение. Действительно, когда армии встретились в центре Польши, не произошло ни одного инцидента, который мог бы омрачить отношения между двумя странами (в операциях по занятию Восточной Польши приняло участие 470 тыс. бойцов и командиров Красной армии. При наличии очагов сопротивления со стороны поляков было взято в плен 452 тыс. польских воинов, в том числе 19 тыс. офицеров. В то же время отдельные столкновения с наступающими германскими войсками были 17, 18 и 19 сентября, стороны понесли небольшие потери убитыми и ранеными. – Ред.).

Два дня спустя Сталин пригласил посла, чтобы предложить ему пересмотренное разграничение сфер влияния, по которому СССР получал бы контроль над Литвой, в то время как контролируемая Германией зона расширялась до старой линии Керзона, исключая, таким образом, остатки Польши, которая могла еще как то сохраниться. Фон Риббентроп передал по телеграфу свое согласие и объявил, что сам прилетит в Москву для ведения переговоров.

В 17.00 27 сентября он прибыл в советскую столицу во второй раз. Его приветствовал ряд высокопоставленных чиновников и командиров Красной армии, а также почетный караул. Первые дискуссии со Сталиным и Молотовым состоялись поздно вечером того же дня; переговоры были продолжены на следующий день после полудня и завершились в ранние часы 29 го подписанием договора о границе и дружбе, на котором стояла официальная дата 28 сентября 1939 года. Основной смысл договора состоял в том, что два правительства соглашались на раздел сфер влияния, как это предлагал Сталин. Были достигнуты некоторые дополнительные соглашения, касающиеся начала торговых переговоров, советских поставок нефти и переселения немцев из Прибалтики. Говоря о войне на Западе, фон Риббентроп выказал огромный оптимизм и несколько раз повторил, что Германия не нуждается ни в какой военной помощи со стороны Советского Союза, хотя и ожидает, что СССР поддержит рейх в плане поставок некоторых важных сырьевых материалов.

В конце второй половины дня 28 сентября Молотов дал банкет в честь фон Риббентропа. На нем присутствовали Сталин и многие советские высокопоставленные деятели, такие как Микоян, Каганович и Ворошилов. Сталин был в весьма веселом настроении, и фон Риббентроп потом делился с друзьями, что чувствовал себя в Кремле так же легко, как и среди своих старых нацистских друзей. Сталин оживил вечеринку, подталкивая Молотова на произнесение тостов, втягивая соседей в беседу и настойчиво требуя, чтобы пили все. Сам он, однако, в тот вечер почти ничего не пил. (Хорошо известно, что в прежние годы он очень любил вечеринки и пил весьма изрядно, но потом по совету докторов стал очень осторожен с алкогольными напитками.) Я сидел напротив него по диагонали. Берия, сидевший рядом со мной, пытался заставить меня пить больше, чем я желал сам. Скоро Сталин заметил, что мы о чем то спорим с Берией, и спросил через стол: «О чем спор?» Когда я ему объяснил, он ответил: «Ну, если вы не желаете пить, никто не может вас заставить делать это». – «И даже сам начальник НКВД?» – пошутил я. На это последовал ответ: «Здесь, за этим столом, даже начальник НКВД имеет не больше прав, чем кто либо другой».

Хорошо известный историк (академик с 1927 года) Евгений Тарле (1874–1955, в1930–1934 годах был репрессирован. – Ред.), который после 1938 года постоянно пытался продемонстрировать разрушительное влияние, которое немцы оказали на политику Российской империи, внезапно обнаружил, что немцы в течение долгого времени играли в России положительную роль. Для отдания почестей памяти фон Бисмарка и ознакомления советского общества с его политикой Государственное издательство СССР стало публиковать его Gedanken und Erinnerungen. Вновь на сцене Большого театра в Москве стали ставить оперы Рихарда Вагнера, и они оказались очень популярными. Официальные германские военные коммюнике всеми советскими газетами помещались на видных местах. Советское правительство предоставило много других конкретных свидетельств своей доброй воли; например, оно организовало склады снабжения на германских субмаринах на берегах Кольского полуострова; а ряду офицеров с германского линкора («карманного». – Ред.) «Адмирал граф Шпее» (после боя 13 декабря 1939 года восточнее Ла Платы с английскими крейсерами этот германский «карманный» линкор 14 декабря встал на рейде Монтевидео. Будучи в безвыходном положении (израсходованы топливо и боезапас, повреждения, англичане подтягивали новые силы), немцы 17 декабря взорвали и затопили корабль. – Ред.), которым удалось ускользнуть на Дальний Восток, было дано разрешение проехать через Советский Союз, и их встречали вежливо и дружелюбно.

1 сентября в рассветные часы германские войска пересекли польскую границу и начали с удивительной быстротой продвижение в глубь страны. Началась Вторая мировая война. Два дня спустя граф Шуленбург предложил Молотову, чтобы советское правительство, в свою очередь, извлекло пользу из секретного протокола, подписанного 23 августа, и двинуло свои войска в сферу своего влияния в Восточной Польше.

Известный своей осторожностью и терпением Сталин отказался дать вовлечь себя в не обдуманную заранее акцию. Две недели он сохранял спокойствие, наблюдая за продвижением гитлеровских армий. Даже когда германские войска, преследуя разбитых поляков через реку Висла, вошли в советскую сферу влияния, он воздержался от оккупации своей части Польши, несмотря на наши призывы. Сталин выразил уверенность, что временное несоблюдение линии разграничения между двумя зонами не помешает проведению окончательного раздела Польши, как это было запланировано. Для его бездействия было две причины: чувствуя общественное мнение и совсем не желая вызывать еще большую, чем нужно, враждебность к себе, Сталин решил действовать только тогда, когда найдется удобный предлог для оправдания этого действия. Кроме того, Кремль недооценил военное превосходство Германии над польскими армиями и рассчитывал на куда более продолжительную военную кампанию. 10 сентября Молотов был вынужден признаться графу Шуленбургу, что Красной армии для подготовки операции потребуется еще две или три недели; но в течение последующих нескольких дней стало ясно, что окончательное крушение Польши неизбежно, и 14 сентября Молотов заявил нам, что советские войска смогут выступить раньше, чем предполагалось. И даже при этом он все еще предлагал подождать, пока не отыщется хороший предлог.

И такой предлог сам возник спустя два дня, когда польское правительство бежало за границу и нашло убежище в Румынии. Тем не менее Сталину для оправдания оккупации Восточной Польши было недостаточно одного крушения Польского государства, и он вставил в официальное правительственное коммюнике заявление, что падение Польши обязало советское правительство защитить интересы украинского и белорусского населения в восточных частях этой страны. Оставался открытым вопрос, против кого это население требовало защиты, и это породило недовольные германские комментарии. Но Сталин, очевидно, считал, что тщательно сформулированное объявление причин для его вторжения в Польшу было столь важным, что принял на себя часть недовольства со стороны своего германского союзника по сделке.

Масса советского населения восприняла новость о договоре в целом с облегчением и удовлетворением. Для людей германо советское согласие означало устранение страха войны, который довлел над ними, как кошмар, с 1933 года. Я сам слышал несколько замечаний в этом отношении от русских. Стало очевидным, что пропагандистская кампания, которую Советское государство годами вело против нацистской Германии, оказалась не столь успешной в разжигании прочной ненависти к Германии в населении страны. Наоборот, большинство русских и других с готовностью последовало повороту в советской официальной политике и с удовлетворением воспринимало все признаки, свидетельствовавшие о том, что советское правительство серьезно настроено в отношении этого нового урегулирования. Население оказалось удивительно восприимчивым к официальным советским объяснениям, в которых западные державы обзывались поджигателями войны и обвинялись в том, что желали использовать Советский Союз в своекорыстных целях. В то время по Москве ходила песенка, отражавшая широко распространенное мнение, что этот пакт принесет огромную пользу для укрепления международных позиций Советского Союза. Пародируя популярную поговорку о Петре Великом, этот стишок благодарил Риббентропа за то, что тот открыл «окно в Европу» для русского народа, дав ему доступ к балтийскому побережью. («Спасибо Яше (Иоахиму. – Ред.) Риббентропу, что он открыл окно в Европу».)

Не было никаких признаков того, что политбюро не единодушно поддержало решение Сталина заключить эти договоры с Германией. Напротив, все говорило о том, что члены политбюро разделяли мнение Сталина о пользе согласия с Гитлером. Вместе с тем во время переговоров у меня часто возникало впечатление, что советская сторона может так быстро принимать решения только потому, что Сталин часто не считал нужным советоваться с членами политбюро. Молотов, как нарком иностранных дел, похоже, был единственным в то время, кто функционировал в качестве постоянного советника Сталина.

То здесь, то там становилось видно, что внезапная перемена курса создала некоторое замешательство и чувство неуверенности среди рядовых членов партии, которые не были посвящены в тайны высокой политики. Многим товарищам, похоже, было нелегко привыкнуть к идее, что Германия вдруг из врага номер один превратилась в друга. Некоторые опасались войны: а не повернет ли Германия против Советского Союза после того, как проглотит Польшу? Конечно, никто не осмеливался на открытую и резкую критику, и партию не сотряс возможный новый кризис. Чистки 1936–1938 годов гарантировали Сталина от этого. И все же поскольку лидеры чувствовали необходимость отреагировать на эти переживания внутри партии, то на закрытых партийных собраниях, в которых участвовали только партийные деятели и так называемые «активисты», был выдвинут лозунг, что согласие с Германией – это не полюбовная сделка, а только брак по расчету, который в любой момент может быть скорректирован в соответствии с изменившейся обстановкой. Более того, вновь и вновь подчеркивалось, что первым долгом товарищей по партии является неограниченная вера в Сталина, который точно знает, что делает и почему. В то же время вся громадная пропагандистская машина партии начала штамповать объяснения сдвига для каждого гражданина, который мог чувствовать себя озадаченным и встревоженным. В Московском парке культуры и отдыха (ЦПКиО – Центральный парк культуры и отдыха им. Горького. – Ред.) были установлены информационные будки, где так называемые «агитаторы» терпеливо разъясняли новую политику всем, кто выстраивался в очередь затем, чтобы получить просвещение.

Внешних проявлений сдвига было много. Сразу же после заключения пакта из советской прессы, со сцены и с экрана исчезла вся критика Германии и нацистского режима. Раньше там были вспышки гнева против германской политики по отношению к Советскому государству и старой царской России; теперь можно было прочесть о важности германо российской дружбы и первопроходческой деятельности немцев в культурном развитии России.

Вероятно, некоторые в министерстве иностранных дел были против этого пакта. Эрнст фон Вайцзеккер, постоянный заместитель министра фон Риббентропа в тот период, утверждает, что выступал против него или, по крайней мере, надеялся на длительную задержку с его заключением. Он говорит, что утверждал, что Гитлер нападет на Польшу и ввергнет Европу во Вторую мировую войну, только заручившись нейтралитетом Москвы. Задержка в Кремле, таким образом, может спасти для мира еще несколько месяцев.

Ни граф Шуленбург, ни я не разделяли этих мыслей; напротив, мы ничего так не желали, как нормализации германо советских отношений, потому что считали существующую ситуацию неприемлемой и боялись, что в конце концов она может привести к вооруженному конфликту. Если мы и предупреждали фон Риббентропа о необходимости не торопиться, то это потому, что полагали, что знаем полуазиатский темперамент советских руководителей, которые не позволят подгонять себя; излишняя спешка, рассуждали мы, может все испортить. Но, несмотря на некоторые предчувствия, мучившие меня 23 августа – я поговорю о них позже, – подписание пакта означало венец многих лет моих усилий на благо добрых германо советских отношений. Однако и граф Шуленбург, и я сам долгое время считали, что этот пакт, отнюдь не развязывающий войну, будет служить инструментом мира. В ретроспективе это может выглядеть наивным или даже невероятным. Тем не менее мы оба действительно надеялись, что новое созвездие сил, рожденное этим договором, заставит западные державы предостеречь Польшу и убедить ее в необходимости поиска компромисса с Германией. Наша надежда основывалась на допущении, что Гитлер, в свою очередь, удовлетворится Данцигом и «коридором через коридор» и не предъявит дальнейших территориальных притязаний. А потому в советско германском пакте мы видели не только блестящий маневр, который решит германо польскую проблему, но также и единственный способ предотвращения Второй мировой войны. Казалось, наступил рассвет эры мира, и в противоположность Версальскому договору этот пакт выглядел тем миром, который обеспечивает Германии мощную позицию на Европейском континенте.

В последующих стадиях переговоров, когда нам стало известно о гитлеровских планах войны с Польшей, мы утешали себя, что такой конфликт будет предпочтительней, чем германо советское столкновение; и все же, исполняя вместе с послом распоряжения Берлина на последних этапах переговоров, мы испытывали смешанные чувства.

Мое беспокойство возрастало по мере того, как дальнейший ход событий становился все более и более различимым; я даже поделился своими мыслями с фон Риббентропом, хотя и в несколько завуалированном виде. 23 августа фон Риббентроп, Шуленбург и я должны были вот вот выехать в Кремль на первую встречу министра иностранных дел с советским правительством, и тут министр вдруг отвел меня в сторону и спросил в неожиданном приступе человеческой заботы: «Вы выглядите таким озабоченным. Что за причина?»

Я ответил: «Это верно, господин рейхсминистр. Я, в самом деле, весьма обеспокоен, но я верю, что то, что вы собираетесь сделать в Кремле, будет идти нормально до тех пор, пока Германия будет оставаться сильной». Этими словами я хотел сказать, что теперь считаю войну с западными державами в случае германского нападения на Польшу неизбежной и что сомневаюсь, сможет ли в долгосрочной перспективе Германия соперничать с Западом. Фон Риббентроп, похоже, понял меня, но не подхватил эту идею.

«Если это все, – сказал он пренебрежительно, – я только хочу сказать вам, что Германия справится с любой ситуацией, которая сложится».

Неблагоприятное развитие переговоров с британцами и французами, а также широкие перспективы, предлагаемые урегулированием дел с Германией, заставили Сталина принять решение в пользу пакта с Гитлером. В Кремле всегда существовало твердое убеждение, что рано или поздно война между капиталистическими державами разразится. Если Советский Союз можно будет удержать в стороне от такого вооруженного конфликта, то страна получит от этого огромные выгоды, поскольку капиталистические державы будут ослаблены, и баланс сил сдвинется в пользу СССР. Заявления, которые делали немцы за несколько дней до подписания пакта о ненападении, убедили Сталина, что Гитлер вторгнется в Польшу, как только Советский Союз его поддержит. Более того, поскольку Сталин не сомневался, что Англия и Франция сдержат свои обязательства перед Польшей, война между западными державами и Германией может считаться делом решенным; и, согласно сталинским расчетам, это будет долгая война, которая истощит все втянутые в нее страны.

Кроме того, в глазах Сталина заключение пакта о ненападении с Гитлером означало отдаление опасности германского нападения на Советский Союз. Эта угроза давила на советское правительство и народ еще с 1933 года, как дьявольский кошмар, особенно после того, как события 1937–1938 годов существенно ослабили Красную армию. Сталин не очень боялся, что Германия после победы над Польшей повернет против своего советского союзника, потому что был уверен, что основная часть гитлеровской военной машины увязнет в войне на Западе еще на долгое время. Таким образом, он надеялся выиграть драгоценное время, чтобы продолжать развивать ускоренными темпами советскую программу вооружений. А затем Сталин собирался понаблюдать, как развернутся события. В подходящий момент, когда воюющие страны достаточно ослабнут, он бы оказался в состоянии бросить мощь Советского Союза на чашу весов мировой политики.

Наконец, разграничение сфер интересов, согласованное в секретном протоколе, приложенном к пакту о ненападении, давало в распоряжение Советского Союза некоторые важнейшие стратегические позиции в Прибалтике. За двести пятьдесят лет до этого Петр I Великий затратил два десятка лет на войну (1700–1721. – Ред.) за эти самые позиции, в то время как пакт с Гитлером просто позволял Прибалтике упасть Сталину в руки без борьбы. Соглашение с Германией означало также уменьшение японского давления на восточных границах СССР. (Японцы по поводу этого договора очень сильно переживали. – Ред.)

Короче, Сталин имел все основания быть довольным соглашениями, которые он заключил с Гитлером. Это было совершенно очевидно по удовлетворению, которое он выказывал, когда договор был подписан, и по внимательности, с которой он следил за его выполнением.

Что касается Гитлера, я могу сказать следующее. И в период, когда заключались договоры с Советским Союзом, и в последующие несколько месяцев он, похоже, твердо верил, что германо советское соглашение не только выполнило свою непосредственную цель, но и на долгие годы вперед обеспечило базис для отношений, выгодных для обоих партнеров. У меня есть надежная информация о том, что Гитлер неоднократно озвучивал это мнение перед своим ближайшим окружением осенью 1939 года. В этих случаях он объявлял свое сближение с Советским Союзом величайшим политическим событием и подчеркивал, как благоприятно эти две страны дополняют друг друга. Обстоятельства, при которых Гитлер делал эти высказывания, не оставляли сомнений в том, что он действительно верил в то, что говорил.

Очевидно, в то время Гитлера не беспокоила мысль, что Сталин может оказывать давление на Германию, ослабленную войной. Напротив, он, казалось, был убежден, что военное превосходство Германии гарантировано на долгое время и что по одной этой причине Сталин будет чувствовать себя обязанным придерживаться существующих договоренностей. Мы впоследствии будем говорить об отношении Гитлера к Сталину и Советскому Союзу, которые имели место в дальнейшем.

В годы, которые мы назвали «литвиновской эрой», возможность альтернативы политике коллективной безопасности никогда не отсутствовала целиком, хотя условия для нее созрели только в 1939 году. Как и политика в середине 1930 х годов, возможная альтернатива была бы основана на страхе перед Германией. В Советском Союзе господствовало мнение, что гитлеровская Германия представляет огромную и непосредственную угрозу продолжению существования советского режима. Но было, по крайней мере теоретически, два пути, которыми можно было противостоять этой угрозе: дружественный и враждебный. В первые месяцы гитлеровского правления Литвинов сам был в числе тех, кто пытался убедить немцев, что смена правительств в Берлине не обязательно должна стать препятствием для поддержания дружественных отношений. Наверняка нарком иностранных дел был менее оптимистичен в своих попытках, чем некоторые из его помощников или военных лидеров. В любом случае их бесполезность скоро стала явной, и Советский Союз взял на себя ответственность, вступив в Лигу Наций (18 сентября 1934 года) и заключив договоры о взаимопомощи с Францией (2 мая 1935 года) и Чехословакией (16 мая 1935 года). Сейчас вся его внешняя политика была направлена на изоляцию Германии, даже хотя и избегая открытых столкновений; с этой целью поддерживалось тесное и целенаправленное сотрудничество между всеми странами, которым угрожала ось.

Ничто не указывало на то, что Литвинов не имел полной поддержки Кремля при проведении этой политики. В самом деле, было бы безрассудным утверждать, что неоднократные авансы, сделанные лицами вне дипломатических каналов, вроде Тухачевского или Канделаки, представляли взгляды, противоречащие официальной внешней политике. Нетрудно вообразить, что Литвинов сам верил в необходимость нового и нового расширения зоны таких зондирований, лишь бы выведать намерения и настроения Гитлера.

Пока Гитлер делал шаг за шагом в своей программе достижения господства над Центральной Европой и в разрыве Версальских соглашений, аргументы за и против текущей советской политики в отношении Германии набирали силу. С одной стороны, гитлеровские успехи укрепляли решимость Кремля остановить его; чем сильнее становилась Германия, тем больше Москва трудилась над коллективной безопасностью, ибо с каждым новым ударом Третьего рейха безопасность СССР становилась все более зависимой от Англии и Франции. Но чем дольше шла борьба за объединенный фронт против стран оси, тем больше советские руководители понимали нерешительность Запада в оказании отпора Гитлеру; и Мюнхенская конференция, прошедшая в сентябре 1938 года, привела Москву к выводу, что западные державы не только не готовы сопротивляться Гитлеру, но и, вполне возможно, приветствуют германские акции против Советского Союза. Политика коллективной безопасности стала невыполнимой, если существовала вообще. Сталинские подозрения обострились из за поведения англичан и французов во время их московских переговоров весной и осенью 1939 года. Неготовность Англии и Франции пойти на жертвы (так, в ходе переговоров советская делегация заявила, что СССР готов выставить на фронт 136 дивизий, 5 тыс. средних и тяжелых орудий, до 10 тыс. танков, до 5,5 тыс. бомбардировщиков и истребителей. Англия же заявила, что выставит против агрессора 5 пехотных и 1 механизированную дивизию. Кроме того, Польша ответила отказом на сделанное в мае 1939 года предложение о помощи (надеясь договориться с Германией о совместном походе на Восток). – Ред.), их неспособность убедить Польшу и Румынию сделать то же самое утвердили Москву во мнении, что западные державы на самом деле желают вовлечь Советский Союз в войну с нацистской Германией, но что сами они не готовы за это платить.

Еще со времен Мюнхена Сталин, вероятно, думал о взаимопонимании с Германией, хотя весьма маловероятно, что он держал в уме такие далекоидущие соглашения, какие были заключены в августе и сентябре 1939 года. Почти до самого последнего момента перед визитом фон Риббентропа в Москву советское правительство продолжало учитывать другую альтернативу – прочный альянс с Англией и Францией.

После того как окончательный текст советско германского пакта о ненападении и протокола к нему был согласован, фон Риббентроп представил черновик совместного коммюнике, которое обоим правительствам надлежало опубликовать на следующий день. В тексте в цветистых и напыщенных выражениях воздавалась хвала воссозданной германо советской дружбе. Сталин прочел это и снисходительно улыбнулся. «Не кажется ли вам, – произнес он, обернувшись к министру иностранных дел, – что мы должны уделить чуть больше внимания общественному мнению в наших странах? Многие годы мы выливали ушаты помоев друг другу на голову, а наши ребята пропагандисты при этом лезли из кожи; и вот теперь мы вдруг стремимся заставить наши народы поверить, что все прошлое забыто и прощено? Дела так быстро не делаются. Общественное мнение в нашей стране и, может быть, в Германии тоже надо постепенно подготовить к переменам в наших отношениях, которые принесет с собой этот договор, и надо его приучить к ним». С этими словами он предложил более умеренную формулировку коммюнике, которая была с готовностью принята. Помимо этой маленькой лекции о дипломатических тонкостях Сталин был очень вежлив на протяжении всех дискуссий, а его первоначальная сдержанность постепенно перешла в некоторое веселое дружелюбие, которое было для него весьма типично. В конце переговоров было подано шампанское, и Сталин даже предложил тост за здоровье Гитлера.

После заключения договора от 23 августа и, особенно, договора от 23 сентября Сталин устроил для германских переговорщиков щедрые праздничные приемы. По этим случаям он озвучил некоторые мнения, которые могли быть созвучны злобе дня, но которые все таки позволяют сделать некоторые выводы в отношении его образа мыслей. Так, например, тон, в котором Сталин говорил о Гитлере, и манера, в которой он провозгласил тост в его честь, приводят к заключению, что на него явно произвели впечатление определенные черты характера и действия Гитлера; но я не мог избавиться от ощущения, что это были как раз те черты и действия, которые самым решительным образом отвергались немцами, противостоявшими нацистскому режиму. Восхищение, кстати, похоже, было взаимным с той разницей, что Гитлер до последнего момента оставался поклонником Сталина, в то время как отношение Сталина к Гитлеру после нападения последнего на Советский Союз, как говорят, поначалу превратилось в жгучую ненависть, а потом в презрение.

Сталин и не старался спрятать свою нелюбовь и недоверие к Англии. В его глазах Британия прошла свой зенит и утратила способность делать великие политические решения. Однако он с нескрываемым уважением говорил о Соединенных Штатах и их экономических достижениях.

Сталин совсем не делал секрета из своего мнения о том, что Япония – опасный соперник. Он похвастался уроком, который советские войска задали японцам во время пограничного инцидента, и упомянул с почти садистским ликованием, что в результате были убиты 20 тысяч японцев. (Имеются в виду бои на реке Халхин Гол в Монголии. Как раз в момент подписания пакта о ненападении, 23 августа, основные силы действовавшей здесь 6 й японской армии были окружены, а к утру 31 августа уничтожены или пленены. Из 75 тыс. японцев 25 тыс. были убиты, 39 тыс. ранены и попали в плен. Советско монгольские войска (57 тыс.) потеряли 6900 убитыми и 17 500 ранеными. Боевые действия, начавшись в мае, были прекращены только 16 сентября (по просьбе Японии). – Ред.) «Эти азиаты способны понимать только такой язык, – сказал он. – Вообще то я и сам азиат, так что я должен знать».

Как мог быть подписан германо советский пакт о ненападении двумя правительствами, которые годами были на грани резкого ухода от своей прежней политики?